Прощание с Матерой (часть 2) - Распутин В. - Краткие содержания - В помощь школьнику - Reshy.ru
Среда, 30-Сентября-2020, 02:22:54
Приветствую Вас Гость | RSS

Главная страница | В помощь школьнику | Регистрация | Вход

Краткие содержания

Меню сайта

Реклама

Наш опрос
Что лучше, Pepsi или CocaCola?
Всего ответов: 1043

Главная страница » В помощь школьнику » Краткие содержания » Распутин В.

Прощание с Матерой (часть 2)

17
У Дарьи ложились в сумерках, после раздольного чаевничанья и неспешных последних хлопот. И начинался разговор. Говорили о разном, но от Матёры да от самих себя отворачивали редко, так одно по одному на разные лады и толкли. На сей раз предметом разговоров стал Петруха, который, как стало известно, взялся за знакомое дело, занимается поджогом оставленных домов. Ему за это платят. Мать Петрухи Катерина, примирившаяся с потерей своей избы, не могла простить ему того, что он жжет чужие. Целый день она охала и стонала. Дарья на ее причитанья сказала:
— Че ты расстоналась? Не знала ты, че ли, какой он есть, твой Петруха? Али только один он у тебя такой? Мы с тобой на мельницу ходили, ты рази не видела, сколь их там было?
— Пущай другой... Он-то пошто? Он на себя до смерти славушку надел, ему не отмыть ее будет.
— А на што ему отмывать? Он и с ей проживет не хужей других. Ишо и
хвалиться будет.
— Дак я мать ему или не мать? Ить он и на меня позор кладет. И в меня
будут пальцем тыкать.
Катерина задумалась. Следует ли ей стыдиться перед людьми за себя и за Петруху, если он сам не ведает стыда? Дарья вот все понимает и ее не осудит. А Дарья думала о том, что она чувствовала бы на месте Катерины, какими защищалась бы словами. То же самое, наверное, и чувствовала, то же и говорила. Они еще какое-то время обсуждали Петруху, способного пожалеть приблудного щенка, но бросившего мать на произвол судьбы. Сима жалуется на свою судьбу, ее полуненормальная дочь сгинула неизвестно куда, бросив ей внука, а у нее ни кола ни двора. Она мечтает найти какого ни на есть старичка, с которым жила бы и растила Кольку. Засыпая, Дарья размышляет: “Не об чем, люди говорят, твоему сердцу болеть. Только по-што оно так болит? Хорошо, ежли б о чем одном болит — поправить можно, а ежли не о чем, обо всем вместе? Как на огне оно, христовенькое, горит и горит, ноет и ноет. Что виноватая, я знаю, а сказал бы кто, в чем виноватая, в чем каяться мне?.. Рази можно без покаяния?”
18
Убрали хлеб, и покрапал редкий, мягкий дождь. Приезжие перед отъездом устроили дикую драку и гонялись друг за другом с криком по деревне. На совхозную картошку стали привозить школьников, им в помощь снимали с разных служб в поселке женщин — из конторы, больницы, детсада... Материнские бабы копали свою картошку и не знали, что с ней делать, как переправить в поселок, тем более что ссыпать там ее было некуда. Павел повез пятнадцать мешков, а на огороде куча как будто и не убавилась. Многих выручила нежданно подчалившая к берегу самоходная баржа, с которой закупали картошку, — по четыре рубля за мешок. Продал последние двадцать кулей и Павел. И без того сделал три ездки, каждый раз по пятнадцать мешков. Разбогатела на двадцать рублей и Сима. Настасья все не ехала из города, и бабы не знали, что делать. Они выкопали ее картошку и ссыпали в избе на пол неизвестно зачем — чтоб сгореть ей, наверное, вместе с избой. С трудом свели на паром корову. Павел предложил Дарье ехать и ей, но она твердо отказалась. У нее еще есть дела. “И не сдержалась, с упреком и обидой спросила, зная, что поздно и ни к чему спрашивать: “Могилки, значитца, так и оставим? Могилки наши, изродные. Под воду?” На Павла жалко было смотреть. “Если мы кинули, нас с тобой не задумаются кинут, — предрекла она. — 0-ох, нелюди мы, боле никто...”
Она идет на разоренное кладбище, находит в глубине леска холмик, под которым лежали отец и мать. Она поклонилась ему и опустилась рядом на землю. Дарья рассказывает родителям, что помирать ей придется в чужих местах, но она не виновата. Виновата в том, что все это на нее пало. Надо было умереть раньше, тогда были бы вместе. И вдруг ей пришло на ум, что она не прибрала к смерти избу. Приберет. А пока совсем другие думы: “Зачем она живет? Ради жизни самой, ради детей, чтобы и дети оставили детей, или ради чего-то еще? И если ради детей, ради движения, ради этого беспрерывного продергивания — зачем тогда приходить на эти могилы? Что это было — то, что зовут жизнью, кому это надо? И наши дети, родившись от нас, устав потом и задумавшись, станут спрашивать, для чего их рожали. Правда в памяти. У кого нет памяти, у того нет жизни”.
19
“Матёру, и остров и деревню, нельзя было представить без этой лиственницы на поскотине. Она возвышалась и возглавлялась среди всего остального, как пастух возглавляется среди овечьего стада, которое разбрелось по пастбищу. Она и напоминала пастуха, несущего древнюю сторожевую службу. Но говорить “она” об этом дереве никто, пускай пять раз грамотный, не решался; нет, это был он, “царский листвень” — так вечно, могуче и властно стоял он на бугре в полверсте от деревни, заметный почти отовсюду и знае-мый всеми... Неизвестно, с каких пор жило поверье, что как раз им, “царским лиственем”, и крепится остров к речному дну, к одной общей земле, и покуда стоять будет он, будет стоять и Матёра... И вот настал день, когда к . нему, к “царскому лиственю”, подступили чужие люди”. Только он им не поддался. Но вокруг него теперь было пусто.
20
Известки не было, а потому Дарье пришлось самой идти на косу близ верхнего мыса, подбирать белый камень, через силу таскать его, а потом через не могу зажигать его, как в старину. Когда начинала, сама не верила, что хватит сил, но известку добыла. Ей предстояло обрядить избу, да только не ко празднику. Появились пожогщики, стали торопить. И Дарья заторопилась. Борясь с головокружением, она белила потолок. От помощи Симы отказалась. Дух из нее вон, а сама, эту работу перепоручать никому нельзя... тут нужны собственные руки, как при похоронах матери облегчение дают собственные, а не заемные слезы. Снова появился поджигатель и разинул рот от удивления. Дарья сказала ему приходить завтра, но ни в коем случае внутрь не входить, не поганить избу. В тот же день Дарья выбелила и стены, подмазала русскую печку. Занавески у нее были выстираны раньше. Ноги совсем не ходили, руки не шевелились, в голове глухими волнами плескалась боль, но до поздней ночи Дарья не позволяла себе остановиться, зная, что остановится, присядет — и не встанет.
Утром чуть свет она была на ногах. Протопила русскую печь и согрела воды для пола и окон. Дарья вдруг спохватилась, что остались небелены ставни. Хорошо, что осталась известка. От помощи отказывалась. Она добеливала ставни у второго уличного окна, когда снова проистановились, проходя мимо, пожогщики. И один сказал ей: “Слышь, бабка, сегодня еще ночуйте. На сегодня у нас есть чем заняться. А завтра все... переезжайте. Ты меня слышишь?” — “Слышу”, — не оборачиваясь, ответила Дарья. Она села на теплую завалинку, вволю, во всю свою беду и обиду заплакала — сухими, мучительными слезами, настолько горек и настолько радостен был этот последний, поданный из милости день. Э-эх, до чего же мы все добрые по отдельности люди и до чего же безрассудно и много, как нарочно, все вместе
творим зла!
В обед собрались опять возле самовара — три старухи, парнишка и Бо-годул. Только они и оставались теперь в Матёре, все остальные уехали. Дарья сказала, что пожогщики оставили огонь до завтра и пригласила всех ночевать, как раньше.
После обеда она вымыла пол, посыпала его сухой травой (свежей не нашла), повесила на окошки и предпечье занавески, освободила от всего лишнего лавки и топчан, аккуратно расставила по местам кухонную утварь. И вдруг вспомнила, что по углам должны быть ветви пихты. Она пошла ее искать — и нашла. От пихты тотчас повеяло печальным курением последнего прощания, вспомнились горящие свечи, сладкое заунывное пение. Всю ночь Дарья молилась, виновато и смиренно прощаясь с избой, а утром собрала сундучишко с похороннным обряженьем, в последний раз перекрестила передний угол, мык-нула у порога, сдерживаясь, чтобы не упасть и не забиться на полу, и вышла, прикрыв за собой дверь. Самовар был выставлен заранее. Сима с Катериной поджидали ее. Она сказала, чтобы взяли самовар, не оборачиваясь, зашагала к колчаковскому бараку, оставила там свой сундучок и вошла к пожогщикам: “Все, — сказала она им. — Зажигайте. Но чтоб в избу ни ногой...” И ушла из деревни. И где она была полный день, не помнила. Помнила только, что все шла и шла... и все будто сбоку бежал какой-то маленький, не виданный раньше зверек и пытался заглянуть ей в глаза. Под вечер приплывший Павел нашел ее возле “царственного лиственя” и сообщил о приезде Настасьи.
21
Муж Настасьи Егор, которому она вечно приписывала всяческие хвори, умер на самом деле. Настасья вернулась на остров. Все сгрудились в грязном жилище Богодула. Но другого жилья на Матёре не осталось. Пожогщики, уезжая, приказали остающимся, чтобы сожгли барак сами. Павел не знал, что делать, в одну лодку все не помещались. И он решил, что через два дня возьмет катер и увезет всех. Так они вшестером остались на Матёре. Настасья долго и подробно рассказывала о кончине своего Егора. Богодул вздул самовар и заварил чай. Не было ни лампы, ни свечи, сидели в темноте. Дарья вдруг предложила Настасье взять с собой в город Симу с мальчиком, которым некуда деваться. Та с радостью согласилась.
22
Павел в сумерках возвращался домой по голой, без единого деревца, улице поселка. Что верно, то верно — это не Матёра. Вот и не стало Матёры-деревни, а скоро не станет и острова. Все •— поминай как звали. Но удивительно, непонятно было и то, что он не чувствовал сейчас ничего, кроме облегчающей, разрешившейся боли; будто нарывало, нарывало и прорвало. Все равно это должно было случиться и случилось, а от ожидания этой неминуемости устали и измучились больше, чем от самой потери. Хватит... никаких сил уже не осталось. Павел со стыдом вспомнил, как стоял он возле догорающей своей избы и все тянул, тянул из себя какое-то сильное, надрывное чувство — не пень ведь горит, родная изба — и ничего не мог вытянуть и отыскать, кроме горького и неловкого удивления, что он здесь жил. Вот до чего вытравилась душа! Павел подумал, что ему вообще нередко приходится вспоминать, что он живет, и подталкивать себя к жизни, после войны за долгие годы он так и не пришел в себя, и мало кто из воевавших, казалось ему, пришел.
Что-то не хотелось ему идти домой... Вечер тек тихо и томно, ласково оплывая лицо, и темнота все еще не просела. Наверное, надо было все-таки настоять и перевезти сегодня мать. Он, уезжал с Матёры без особой тревоги, решив, что послезавтра возьмет катер и снимет с острова сразу всех... но сейчас вдруг стало не по себе. И не “вдруг” — что-то ныло и наплескивалось постоянно с той поры, как он оставил их, а он считал, что ноет другое. И опять он не поверил, что когда-нибудь мать войдет в эту калитку. После ужина явился Петруха и с ним начальник Воронцов. Стали кричать на Павла за то, что не увез всех с острова. Завтра государственная комиссия. А барак стоит! К утру чтоб ни барака, ни людей.
И они трое на машине отправились к причалу. Когда выскочили на открытое место в полутора километрах от реки, на машину двинулись сначала редкие, затем все больше и больше нарастающие, густеющие, словно тоже летящие на свет фар, серые мочальные лохмотья. Павел не сразу понял, что это туман. Отчалили. Туман стоял сплошной стеной, и катер, казалось, топтался, буксовал на месте... Они время от времени глушили мотор и кричали, но Матёры не было... “Так нам и надо, — уже с последней, безучастной мыслью, обращаясь к Воронцову, сказал Павел. — Какого дьявола было на ночь плыть — до утра бы не подождали, что ли?”
Заплакал со сна мальчишка, и старухи, дремавшие сидя, каждая на своем месте, где устроилась с вечера, очнулись, завозились, распрямляясь и вздыхая. Ребенок умолк.
— Это че — ночь уж? — озираясь, спросила Катерина.
— Дак, однако, не день, — отозвалась Дарья. — Дня для нас, однако,
боле не будет.
— Где мы есть-то? Живые мы, нет?
— Однако что, неживые.
— Ну и ладно. Вместе, оно и ладно. Че еще надо-то?
— Мальчонку бы только как отсель выпихнуть. Мальчонке жить надо. Испуганный и решительный голос Симы:
— Нет, Коляню я не отдам. Мы с Коляней вместе.
— Вместе дак вместе. Куды ему, правда что, без нас?
— Что там в окошке видеть-то? Гляньте кто-нить.
— Нет, я боюсь. Гляди сама. Я боюся.
Сполз с нар проснувшийся Богодул и приник к окну. Его заторопили:
— Че там? Где мы есть-то?
— Не видать, кур-рва! — ответил Богодул. — Туман.
Богодул протопал к двери и распахнул ее. В раскрытую дверь, как из разверстой пустоты, понесло туман и послышался недалекий тоскливый вой. Тут же его точно смыло, и сильнее запестрило в окне, сильнее засвистел ветер, и откуда-то, будто споднизу, донесся слабый, едва угадывающийся прощальный голос Хозяина.



Copyright away2 © 2006-2007 (Правила)